musicslon: (Default)
Впервые в жизни, прилетев в Москву, я не застала ни одного человека, ни одной из прежних реалий на привычном месте - кроме самого города. И тогда я сделала то, о чем не могло бы быть и речи, останься все как было. Иногда одиночество также означает полную свободу, а захлопнутая за тобой дверь - абсолютное счастье.

Говорят, что это была последняя теплая ночь. Я не могла не прийти на свидание с самой собой.

Они встретили меня в сумерках у вокзала - два маленьких джинсовых человечка, за одно лето перевернувших свою жизнь. Мы успели сказать пару слов. Им сейчас никого не нужно.

Теплая кровь ночного города билась в висках, заполняя сердце сладкой тоской и безудержной радостью встречи. В тот момент, когда он захлопывал дверь, мне еще не верилось, что я остаюсь одна в Москве в вечер приезда. Мне еще не верилось, что нас оставляют ОДНИХ.

В этот вечер и ночь я слышала, как играют на гитарах и поют на нескольких языках, как танцуют, смеясь и серьезно. Как понтуются байкеры на Пушкинской, носятся с ревом Ламборджини по Тверской и СТРАШНО МОДНЫЕ ЛЮДИ толпятся у входа в СТРАШНО МОДНЫЕ КЛУБЫ. Вообще, как я поняла в эту ночь, разгуливая в старых джинсах и черной майке, в Москве все СТРАШНО МОДНЫЕ, причем иногда это выглядит действительно страшно.

По Тверской шла лошадка и очень много какала. Потом, у Кузнецкого, я видела целую компанию лошадок и девушек с ними - причем они тусовались совершенно все вместе и на равных. По-моему, лошадкам даже пиво давали.

Идиотски улыбаясь, я отражалась в витринах, которые не видели меня по нескольку лет. Я летела. Я ничего не помнила. Находясь в пределах Бульварного кольца, я дважды не туда показала дорогу. Сквозь толпы разгоряченных людей у ночных клубов на Никольской я выбралась к Красной площади, оглушившей тишиной и разреженностью пространства. На краешке площади стояли он и она. Она была в свадебном платье, а он был ее любимым. Они поженились в этот теплый день, но праздник кончился, они проводили гостей и пришли - или приехали - или он принес ее на руках - на Красную площадь, чтобы ветер благословил их союз. Куранты над пустой площадью пробили час ночи. "Счастья вам," - сказала я, легонько коснувшись его рукава. Они улыбались. Они были трезвы и прекрасны.

Тогда я позвонила своему любимому и сказала ему об этом. И он тоже услышал, как ласкает мой город теплый ночной ветер, и как куранты Московского Кремля бьют час.

А у Большого Каменного моста, прямо напротив Боровицких ворот, созрели яблоки. Чудесные, крепкие, зеленые яблоки. Надо завтра съездить на Даниловский рынок за счастьем.

И вот финал - Болотная и Лаврушинский. Удивительное дело, сколько летающих людей в ночной Москве. Вы просто не представляете. Последних двоих я видела у Обводного канала. Кстати, впервые в жизни сегодня летела над Москвой. Самолет долго и подробно кружил над самым центром, закатное солнце било в глаза, сердце захлебывалось нежностью.

Пойду спать. Постою немного на балконе и пойду. Иван Великий в лесах. Спит Замоскворечье. Все начнется завтра. То, что было сегодня, останется только мне. Наверное, в этом всегда и была особенность моих отношений с любым городом. С этим же - особенно.

Удар

Jul. 4th, 2005 11:54 am
musicslon: (Default)
Этот рассказ появился в холодную, угрюмую ночь много лет назад. Находящимся в состоянии любовной депрессии не читать. А может им-то как раз и читать... Это было написано в надежде на то, что такого не случится ни с ним, ни с кем другим. Нигде в целом мире.

УДАР )
musicslon: (Default)
Никогда не возвращайтесь туда, где вы были счастливы. Особенно в поисках счастья. Потому что его там, скорее всего, уже не будет.

История эта давнишняя. Она была связана с моей (и не только моей) тяжёлой, нелепой любовью, множеством мелких и крупных драм и большой потребностью в счастье, которое на тот момент в жизни отсутствовало как таковое. Мне захотелось её рассказать именно сегодня, потому что, во-первых, прошло целых пять лет; во-вторых, я по-прежнему смертельно люблю и её, и память о том, что между нами было, и то место, в которое теперь-то уже, наверное, никогда не вернуться...

В тот день между нами стояло предательство. Мы прожили с ним долгих 9 месяцев, общаясь почти каждый день и ничего друг другу не говоря. А в тот день я решила поехать к ней на дачу, где годом раньше мы пережили самые счастливые мгновения нашей жизни. Тогда с нами было много людей, казавшихся чудесными и настоящими друзьями. Но "большой секрет" оказался слишком большим "для маленькой такой компании". И никто уже не мешал нам выяснить всё до конца, или запутать ещё страшнее.


История здесь )
musicslon: (Default)
Осень 2002, первый месяц в Лондоне. Растерянность и разлука, бьющаяся в висках. Детское любопытство держит на плаву.

Очередное одинокое возвращение с концерта - пешком через полгорода - незаметно превращается в знакомство-провожание. Он намного старше меня, очень вежлив и очевидно одинок, и он является носителем языка, на котором мне срочно нужно учиться изъясняться так же убедительно, как на родном.

Пару дней перебрасываемся sms, упражняясь в остроумии. Потом, вдруг - выползающее из мягкой тьмы полуночное "я сейчас за тобой приеду". Полное отсутствие мыслей в голове, кроме одной - надо бы документы взять, а то возни потом будет с опознанием...

Минивэн, забитый каким-то дерьмом. Первый раз в машине, где руль с другой стороны. На мне высокие шнурованные сапоги и платье - броня. Чувство опасности работает как анестезия. "Ты была на Primrose Hill?" - и дарит мне навсегда чудеснейшее из чудес - совсем небольшой холм во мраке, с которого виден весь Лондон в такой чужой и такой тёплой ночи.

О чём говорим? Боль кипит уже у горла. Оказываемся в его полуподвальной квартире - большой, ненужной, необжитой квартире одинокого волка. Он предлагает мне молока (!) и какого-то мерзкого печенья и пытается что-то на мне расстегнуть. Тогда я вскакиваю и вдруг, глядя неотрывно ему в глаза своими отчаянными и сумасшедшими глазами, начинаю страстно повествовать о своей великой любви и о нашей счастливой жизни... когда-нибудь, не в этой жизни. О моём свете, моей радости, моей тоске.

Через два часа - картина: он гладит меня по голове, поит вытащенным из заначки хорошим вином и утешает: "Вы всё преодолеете. Вы всё сможете. Вы дождётесь". Словно знал, собака...

Отвёз меня домой около четырёх утра. На прощанье сказал - "Ты спасла мне жизнь. Я уже ни во что не верил". Больше я его никогда не видела.
musicslon: (Default)
У моих родителей есть друзья. Они как-то незаметно стали и нашими друзьями, потому что они вне времени. Эти люди - как свободный дух.

Мой папа, студент Московской консерватории, однажды подошёл к девушке-композитору, которая после очередного академ.отпуска оказалась на его курсе, и обратился к ней со следующими словами: "Простите, но мне сказали, что Вы из Тбилиси. Дело в том, что моей жене сейчас очень плохо. Я не знаю, что с ней делать. Но она совершенно помешана на грузинской культуре и грузинах - верит, что они самые лучшие люди не земле. Вы не могли бы пойти со мной к нам и познакомиться с ней - может быть, ей это поможет?"

Нужно знать М., чтобы понять, насколько естественно для неё было услышать такое предложение. К ней, как к живой воде, всегда тянулись те, кому было невмоготу. Она пришла в наш дом - и осталась на всю жизнь.

Потом были несчастья, неудачи, катастрофы, снова несчастья и просто очень много горя. И когда казалось, что уже ничего хорошего не случится, на очередных похоронах в Грузии она встретила одного человека. Если бы не его типично ирландская внешность, его можно было бы принять за грузина. Он знал столько языков, религий, наук и культур, что, общаясь с ним, казалось, будто ты обнимаешь глобус. Он увёз М. в Эдинбург, и началась совсем новая история.

Её музыку исполняют теперь в самых лучших залах. Она преподаёт в Эдинбургском университете. Про неё пишут в учебниках. Но после 15-ти лет размеренной благоустроенной жизни эти двое немолодых и не блещущих здоровьем людей решились на то, что многим молодым искателям приключений показалось бы безумием: продав свой дом в Шотландии, они возвращаются в страну, где каждый день может случиться всё, что угодно. Они будут рядом с её стареющими родителями, которых знает и любит весь Тбилиси, они будут в тишине. Писать музыку и книги, составлять словари, пить собственное вино из собственного винограда и каждое утро видеть в окно горы Кахетии.



musicslon: (Default)
Не знаю, почему вдруг... Проснулась - дождь идёт, тепло... Никогда такого не писала. Вообще это всё не моё. И Стругацких сто лет не открывала... Правда.

БУНКЕР

Звонили без конца.

Но день загнил с самого утра, поэтому я не пытался. Я не хотел и не пытался. Они всё звонили, а потом стали стучать.

Потом дверь выбили ногой. Они всегда так делали, если я был очень нужен. Дверь привычно повисла на дежурной петле. На пороге стоял вестник смерти. Я ещё не знал, чья это смерть, но она уже была на моей совести.

- Пошли, - сказал он. – Мать твою. Ужасная трагедия. Жуткое зрелище. Дьявольщина. Курить хочется... Пошли, тебе говорят! Ты будешь брать. Так решили. Никто больше не полезет... Сука. Троих изгрызла, прям зубами изорвала. Бред какой-то. Пела, кудри разматывала... Тьфу, пропасть! Самыч сказал, мутант. И что они все в этот бункер лезут! Взорвать бы его к чёрту - да где там... Как заговоренный. Пошли. Она туда забилась, никто подойти не может, вонь же кошмарная. Наши трое, что её подманивали, так там со вчера и лежат... А того, первого, она вообще ни за что ни про что, чесслово. Мы чё-то слышали, как Самыч кому-то там из верхушки шепнул, что вроде у ней того... с мужиком было... он свалил...а она... Но зубами-то, зубами!! Она ж ими бетон крошит! Самыч говорит, они у ней до дёсен стёсаны...

- Ясно, - сказал я. - Сколько вас там?

- Да жуть, жуть!! Армию согнали! Базуками тебя прикрывать будут!

Базуками... Ублюдки. День окончательно загнивал. Они пребывали в непоколебимой уверенности, что нечисть можно и нужно извести, ни на секунду не задумавшись, что сами её плодят. Каждый день плодят - собственной тупостью, жестокостью, подлостью, алчностью, невежеством своим. А меня вытаскивают за шиворот и швыряют в самое пекло - выгребать...

Шли долго. Бункер был далеко, за чертой города, да ещё сумка с оборудованием весила под тонну. Небо затянуло зловещей желто-серой плёнкой, так что стало казаться, что мы в парнике - пот с нас лился ручьями. На подходе к зоне бункера вестник мой заметался, застонал и, сев с размаху на заградительный блок, стал натягивать противогаз. Читать дальше )
Page generated Sep. 22nd, 2017 01:33 pm
Powered by Dreamwidth Studios